Леонид Фёдорович Топтунов

Материал из Documentation.

Леонид Фёдорович Топтунов — старший инженер управления реактором реакторного цеха № 2.^[1]

Содержание

1 26 апреля 1986 года
2 Утверждения Григория Медведева
3 Оценки
4 Примечания

[править] 26 апреля 1986 года

По состоянию на 26 апреля 1986 года Топтунов был оператором реактора 4-го энергоблока ЧАЭС.^[2]

А. С. Дятлов вернулся на щит управления в 00:35 26 апреля 1986 года (время Дятлов установил после по диаграмме записи мощности реактора). От двери Дятлов увидел склонившихся над пультом управления реактором, кроме Топтунова, начальника смены блока А. Акимова и стажёров В. Проскурякова и А. Кудрявцева. Акимов сказал, что при переходе с ЛАР на АР с боковыми ионизационными камерами произошёл провал мощности до 30 МВт.^[3] Дятлов во время судебного процесса заявил, что провал мощности до 30 МВт он ни в коем случае не ставит в вину Топтунову. По словам Дятлова, у любого оператора при переходе на другой регулятор есть провалы, кроме того, регулятор, на который Топтунов перешёл, был неисправен.^[4]

Услышав какой-то разговор, Дятлов обернулся и увидел, что Топтунов разговаривает с А. Акимовым. Дятлов находился от них метрах в десяти и что сказал Топтунов не слышал. Акимов приказал глушить реактор и показал пальцем — дави кнопку. По словам Дятлова, в их поведении не было ничего тревожного, спокойный разговор, спокойная команда. Как считает Дятлов (на основании поведения Топтунова и Акимова и записи сигналов), суть их разговора была в следующем: когда стержни АР подходили к низу активной зоны, Топтунов спросил, что делать с реактором, и Акимов, как это было условлено на инструктаже, приказал глушить.^[5]

Топтунов снял с кнопки АЗ колпачок, предохраняющий от случайного ошибочного нажатия, и нажал кнопку. По этому сигналу 187 стержней СУЗ реактора 4-го энергоблока начали движение вниз, в активную зону. На мнемотабло загорелись лампочки подсветки, и пришли в движение стрелки указателей положения стержней. Александр Акимов наблюдал это, увидел также, что «зайчики» индикаторов разбаланса АР «метнулись влево» (его выражение), как это и должно быть, что означало снижение мощности реактора.^[6]

После небольшого снижения мощность реактора вдруг стала увеличиваться со всё возрастающей скоростью, появились аварийные сигналы. Топтунов крикнул об аварийном увеличении мощности.^[7]

Примерно через час после аварии Дятлов сказал Акимову отправить Топтунова и оператора турбины И. Киршенбаума на БЩУ-3 ввиду бесполезности их пребывания на БЩУ-4 и опасной радиационной обстановки.^[8]

Топтунов сам вернулся на 4-й энергоблок.^[9]

Когда после второго обхода по улице Дятлов пришёл на щит управления, то увидел Топтунова. Резко спросил его: «Ты почему здесь?» Он ничего не ответил. Дятлов подумал, что Топтунов пришёл забрать журнал.^[10]

[править] Утверждения Григория Медведева

В своей книге «Чернобыльская тетрадь» Григорий Медведев написал следующее:^[11]

При отключении системы локального автоматического регулирования старший инженер управления реактором Леонид Топтунов не сумел удержать реактор на мощности 1500 МВт и провалил её до I 30 МВт тепловых. При такой малой мощности начинается интенсивное отравление реактора продуктами распада (ксенон, йод). Восстановить параметры становится очень трудно или даже невозможно. <…>
Старший инженер управления реактором Леонид Топтунов и начальник смены блока Акимов задумались, и было над чем. Падение мощности до столь низких значений произошло с уровня 1500 МВт, то есть с пятидесятипроцентной величины. Оперативный запас реактивности при этом составлял двадцать восемь стержней (то есть двадцать восемь стержней были погружены в активную зону). Восстановление параметров еще было возможно… Время шло, реактор отравлялся. Топтунову было ясно, что подняться до прежнего уровня мощности ему вряд ли удастся, а если и удастся, то с резким уменьшением числа погруженных в зону стержней, что требовало немедленной остановки реактора. Стало быть… Топтунов принял единственно правильное решение. «Я подниматься не буду!» — твёрдо сказал Топтунов. Акимов поддержал его. Оба изложили свои опасения Дятлову. «Что ты брешешь, японский карась! — накинулся Дятлов на Топтунова.- После падения с восьмидесяти процентов по регламенту разрешается подъём через сутки, а ты упал с пятидесяти процентов! Регламент не запрещает. А не будете подниматься, Трегуб поднимется…» Это была уже психическая атака: Трегуб-начальник смены блока, сдавший смену Акимову и оставшийся посмотреть, как идут испытания, был рядом. Неизвестно, правда, согласился ли бы он поднимать мощность. Но Дятлов рассчитал правильно: Леонид Топтунов испугался окрика, изменил профессиональному чутью.

А. С. Дятлов так прокомментировал этот текст:^[12]

Специально Г. Медведеву поясню. Нет никакого нарушения в подъёме мощности реактора после провала её Л. Топтуновым. Согласно п. 6.7. Типового Регламента провал до такой мощности является частичной разгрузкой блока, и для последующего подъема не требуется минимального запаса реактивности в 30 стержней, как это нужно при кратковременной остановке. Достаточно иметь запас 15 стержней. А он был. Поскольку в 24 часа при мощности 760 МВт запас был 24 стержня и за полчаса (провал в 00 ч 28 мин) не мог снизиться за счёт отравления. А мощностной эффект нам выдавался отрицательным. И укоризненное восклицание: «Эх, Дятлов, Дятлов, не знаешь, как быстро отравляется реактор», — ни к чему. Дятлов давно и прочно это освоил. И хотя, когда я пришёл на БЩУ, операторы уже поднимали мощность, разрешил или приказал бы это делать, если бы и присутствовал при провале. Всё согласно Регламенту.
И никакого недовольства я никому не высказал, да и причин не было. Не знаю операторов, которые по тем или иным причинам не снижали мощность. Л. Топтунов — молодой оператор, поэтому я ему бы не сделал упрека даже при ошибке. Потом, при разборе, конечно, указал бы на ошибки, но только потом. За длительное время работы с операторами реакторов (да это относится ко всем пультовикам) твёрдо усвоил правило: оператору за пультом никаких выговоров, никаких упреков. Он и без того переживает случившееся, а которые безразличны к этому — не держал. Ни один пультовик на станции не сможет сказать, что я его за пультом отругал. Себе дороже — он в этом состоянии еще больше ошибок наделает. Впрочем, не могу припомнить, а память у меня хорошая, чтобы за три последних года кого-то из пультовиков отругал и после. Сразу после смены короткое собрание, где участники отдают объяснительные записки и рассказывают свои наблюдения.

Юрий Трегуб отмечал в письме к Дятлову: «До аварии разговора на повышенных тонах с лицами оперативного персонала не было, как и не высказывалось недовольства провалом мощности. Попыток устранения от управления Л. Топтунова также не происходило, и он выполнял свои должностные обязанности в течение всей смены. После провала мощности был включен АРМ, и по команде НСБ А. Акимова, как я полагаю, согласованной с Вами [Дятловым] и НСС, был начат подъём до 200 МВт. Ничего, что можно было бы расценить как разногласие по поводу подъёма мощности, при этом я не заметил.»^[13]

Сергей Газин также писал Дятлову: «Перед аварией я не слыхал слов, сказанных повышенным тоном, а лишь распоряжения, касающиеся проведения эксперимента по программе. Во время провала мощности я подходил к пульту СИУРа, видел, что идёт, насколько я мог понять, напряжённая работа по подъёму и стабилизации мощности реактора Топтуновым. Ничего похожего на попытки отстранения или замены Л. Топтунова, а также давления с Вашей [Дятлова] стороны на А. Акимова и Л. Топтунова, якобы отказывающихся поднимать мощность после провала, и недовольства, вызванного этим провалом, я не видел. Считаю, что подобная конфликтная ситуация на БЩУ не могла быть незамеченной.»^[14]